В детстве и юности я был, пожалуй, влюбчивым. Самая первая любовь – Галя Баранова, соседка из дома напротив. Я был в третьем классе, а она – в первом, когда мы начали писать друг другу записки примерно такого содержания: “ Давай с тобой гулять, и ни с кем другим ты не гуляй”. В Пехре не было принято применять слово “любовь”. “Гулять” и означало как раз – “любить”. Не знаю, была ли то “мода” на любовь или это обычный уклад жизни навей деревни. Все сверстники и ребята постарше в ту пору обменивались такими записками, и никто не видел в этом ничего плохого. У меня к этой девочке было особое чувство. Всегда хотелось, чтобы в игре она была рядом, скучал если долго не видел ее.
В 4 классе (жили мы тогда в Наро-Фоминске) мне особенно нравилась одноклассница Клава. Но она-то не обращала на меня ни малейшего внимания. Но однажды она вдруг подошла и пригласила меня в общую игру. Я был от этого в полнейшем восторге и от избытка чувств хлопнул Клаву по голове громадным томом сочинений Пушкина. Мне как раз поручили читать в школьном концерте “Мороз и солнце. День чудесный…”. Клава получила легкое сотрясение мозга, а я – хорошую вздрючку от учителей и родителей.
Во время учебы в Кабарде у нас долгое время были теплые дружеские отношения с одноклассницей и соседкой Катей Жидкой. Мы вместе проводили много времени: делали уроки, ходили на танцы и школьные вечера, я бывал у нее дом, она – у нас. Мать Кати частенько подшучивала, называла меня “зятек”. Но это была только дружба, не более, хотя и близкая к любви.
Я знаю наверняка, что в ту же пору в меня были влюблены две девушки.
Первая – Тоня Томникова. Она появилась у нас, когда учились в 8 классе, и ходила в параллельный класс. Это была очень худенькая девушка, немного выше меня ростом. Но было в ее облике одно удивляющее свойство. У нее были большие голубые глаза, и в этих глазах застыла какая-то невыразимая грусть. Тоня могла звонко, весело хохотать, но глаза по-прежнему оставались грустными. Мне доводилось бывать у нее дома. Жила она с очень больной мамой и двумя братьями-близнецами, еще дошколятами. Все заботы о мальчишках практически лежали на ней. И она преданно любила своих братьев. С Тоней мы встречали новый 1951 год в прогулке по улицам поселка, на которую мы вышли со школьного новогоднего бала. Запомнилась мне эта прогулка еще и другим: как раз в то время, как мы слушали бой московских курантов по радио из какого-то дома, с неба вдруг посыпал крупными хлопьями снег. Пока мы дошли до школы, вся земля, еще полчаса назад бывшая черной, покрылась пушистым одеялом. Мы сообщили об этом участникам вечера, и тут же все выбежали на школьный двор. Новогодний тот бал закончился веселым боем снежков. А наутро земля вновь была черной и мокрой.
Из-за дружбы с Тоней у меня был даже конфликт с девчонками из своего класса. Однажды он зазвали меня в укромный уголок школьного двора (был у нас такой между стеной сарая и стогом сена) и устроили прямо-таки суд, утверждая, что дружить с девчонками из другого класса – это измена своим девчонкам. Я как мог защищал свое право дружить с кем мне нравится.
Прекратилась эта дружба помимо моей воле довольно скоро. Мама Тони умерла, и ее с братишками увезли из поселка ее родственники.
Другая – Надя Дербаба – училась на два класса ниже. И я, естественно, относился к ней несерьезно, считал ее еще совсем девочкой. Но иногда катал ее на велосипеде, чем доставлял ей истинное счастье и, возможно, вселял какие-то надежды. Когда я перешел в 10 класс, она пропала из поля моего зрения. Скорее всего, она ограничилась в учебе семилеткой, и потому перестала ходить в школу. Жила же она в соседней станице Пришиб, где я бывал крайне редко, да и пришибские жители не часто приходили в поселок.
Первое серьезное чувство которое можно по-настоящему назвать любовью, я испытал, когда учился в 9 классе. (Это уже в Кабарде).
В доме пионеров в Майском работал драматический кружок. Руководил им бывший актер Нальчикского театра. Он потерял голос: говорил шипящим шепотом, и не мог играть в настоящем театре. Я занимался в этом кружке с шестого класса. Первая моя роль – Ваня Солнцев в пьесе по повести Катаева “Сын полка”. Пьесу эту мы неоднократно играли и в школе, и в поселковом клубе, и в клубах в станицах района. Зрителям очень нравился Ваня Солнцев, меня все стали узнавать и на какой-то период это имя стало моим уличным прозвищем. Ставили мы в свое театре несколько серьезных пьес. К примеру, долгое время в репертуаре у нас была пьеса Островского “ Свои люди – сочтемся”, где я играл попеременно ( а случалось – и одновременно) мальчишку-слугу Тишку и чиновника Ризположенского.
Наибольший успех имела постановка пьесы Розова “Ее друзья”. В ней – друзья- одноклассники помогают закончить десятый класс внезапно ослепшей девушке, вселяют в нее веру в людей, желание жить. К финале – девушка возвращается к друзьям здоровой после операции. Эта пьеса стояла в нашем репертуаре два года. С ней мы участвовали в республиканском смотре самодеятельности и завоевали первый приз: полный комплект оркестра народных инструментов.
Я в этой пьесе играл Никиту Зарубина. Его подругу Римму играла Юля Ключко, которая училась классом ниже меня. Юля очень нравилась мне. Но, признаться, я всегда был очень нерешительным в отношении к девушкам. В пьесе есть такой эпизод. Римма собирается уходить из дома подруги. Никита говорит ей: “Риммочка, нам с тобой по пути” и уходит тоже.
И вот однажды после очередной репетиции я набрался смелости и, когда мы вышли на улицу, обратился к Юле: “Риммочка, нам с тобой по пути”. Я пошел провожать Юлю, хотя на самом деле было мне совсем не по пути: Юля жила на другом конце поселка. По дороге Юля призналась мне, что давно уже ждала, когда же я решусь подойти к ней.
С этого дня наши встречи стали постоянными и не зависели от занятий драмколлктива. Обыкновенно мы встречались вечером “на бревнышках. Так называлось место около дома пионеров, где много лет располагался небольшой полуразвалившийся штабель толстых бревен. Здесь и до нас , а наверное, и после нас всегда назначались все свидания. Здесь же, кстати, происходили и все “дуэли” – драки между соперниками.
Чаще всего мы, побыв некоторое время в общей компании, уходили с Юлей на ее улицу. Возле ее дома была скамейка, на которой мы могли сидеть и болтать часами. Спроси нас назавтра, о чем был разговор, ни я, ни, наверное, она не смогли бы рассказать. Когда тем для разговора не находилось, Юля негромко напевала мне. У нее было несильное, но очень приятное сопрано. Песен она знала множество: русских и украинских. Многие из них я слышал впервые и, кстати, потом никогда нигде не слышал. Иногда Юля ложилась вдоль скамейки, клала голову на мои колени и засыпала (или делала вид, что спит). Я сидел не шевелясь, аж затекало все тело, и боялся потревожить ее. Где-то близко к полуночи мы расходились, я шел по улицам спящего поселка, счастливый и в предвкушении завтрашней встречи.
Именно из-за Юли у меня произошел серьезный разрыв с одним из самых близких друзей – Володей Пенеровым.
В 8 классе у нас возникла неразлучная тройка: я, Володя Пенеров и Юрий Лоенко. Связала нас мечта о космических полетах, Все мы начитались фантастики, познакомились с работами Циолковского и бредили полетами на другие планеты и в другие миры. Но часто у нас возникали дискуссии. Например, есть ли смысл лететь в космос без гарантии возврата, если между кораблем и Землей нет связи. Я категорически отказывался лететь при таких условиях: если космонавты не имеют возможности передать свою информацию людям, их гибель становится абсолютно бессмысленной. Юрка соглашался со мной, Володя всегда горячо возражал.
Уже к концу 9 класса мы твердо решили ехать на учебу в Московский авиационный институт. Я – на самолетостроительный факультет, строить космолет. Володя – на моторостроительный, создавать двигатели. Юрка – на радиотехнический, разрабатывать средства радиосвязи.
Мечте этой не суждено было сбыться. и причиной этого стала Юля Ключко. Дело в том, что, как оказалось, Володя тоже был тайно влюблен в нее. И осенью 1951 года мы с Пенеровым поссорились основательно. С “бревнышек” в тот вечер мы уходили втроем. И Володя, видимо, решил создать у Юли дурное впечатление обо мне. Он завел разговор о том, что произошло в классе на уроке географии. Я отвечал у карты, и учительница попросила показать какую-то северную реку. Я к тому времени был уже близорук, но очки носить стеснялся. Карта висела в этот раз очень высоко, и мне пришлось признаться, что я не вижу деталей. Я обвел указкой кусок карты: “Где-то вот здесь”. И вот Пенеров сейчас обвинил меня в том, что я не знал карты и схитрил, сославшись на плохое зрение. Меня разозлило, во-первых обвинение в нечестности, а во-вторых то, что из-за этого разговора Юля узнала о моем недостатке зрения. И я сразмаху ударил Володю по левой скуле. Он ударился головой о столб, у которого стоял и на некоторое время был ошеломлен. Когда опомнился, он молча повернулся и ушел. Документы после экзаменов но подал в Ленинградский институт.
Два года продолжалась наша дружба с Юлей Ключко, переросшая в любовь. Расстались мы, когда я уехал в Москву. Некоторое время мы переписывались. Юля кончила школу т уехала в Махачкалу, в пединститут. В ту пору отъезд на большое расстояние означал расставание навсегда, возможностей поехать в Кабарду или приехать в Москву, скажем, на каникулы просто не было.
Когда же я поступил в техникум, я по-настоящему влюбился в однокурсницу Донару Юматову, со временем объяснился, сделал предложение и женился. И живем благополучно 45 лет.
